Татьяна Зоммер

Татьяна Зоммер

МОЕ «ЗНАМЯ» - МЕНЯ И БЕРЕЖЕТ
Что стоит за высокой планкой «толстяков»?

В Булгаковском доме начался цикл литературных мастер-классов толстых журналов: «Знамя», «Дружба народов», «Новый мир», «Октябрь» и пр. Задуманы семинары с двоякой целью: себя показать и поэтов-прозаиков по(д)учить, как и что писать нужно, чтобы попадать не в стол, а прям сразу в десятку – в эти самые «толстяки». Выставить на обсуждение свои произведения может каждый. Ни возраст, ни пол, ни образ жизни – значения не имеют. Полная демократия? Ну уж нет: Решающее значение имеет хитро шифрованная внутриредакционная политика. А узнать,с чем ее (простите, вас) едят, можно только придя на соответствующий семинар.
Первый блин в этом, в общем-то хорошем, начинании было доверено испечь журналу «Знамя». Что может быть выше такой чести? Вот и я, когда в этом журнале была напечатана моя критическая статья, подумала: умру от счастья. Не умерла. Отрезвили сугубо производственные напутствия зав. отделом: «Поздравляю, теперь вы – в нашей обойме. Пишите в том же ключе – и будете публиковаться». То есть, оставалось только прокручиваться в этой самой обойме. А я выпала. Потому как поняла, что толстые журналы – это рабочие цеха, которые и к творчеству-то как таковому (стихийному по своей сути процессу!) никакого отношения не имеют. Никто не восхитится вашим оригинальным творением и на полосу его не поставит, потому что писать в толстые журналы надо приноровиться «под заливку» – в готовые, выверенные редакцией, шаблоны.
Такой заведомый отбор – даже не прокрустово ложе. На мастер-классе «Знамени» зав. отделом поэзии Ольга Ермолаева сразу же дала понять, что такое «высокая планка» - от Бродского до Сергея Гандлевского и Михаила Айзенберга. Если проскочите в этот отрезок, то считайте, что набрали проходной балл. Что имею против этих авторитетов-приоритетов, являющих собой высочайшую производственную планку? Да ничего. И поэтов этих – ох как давно (в этом-то все и дело) - люблю. Строчки не просто запоминаются – высекаются. На вскидку у Бродского: «О, не выходи из комнаты… только в уборную – и сразу же возвращайся». У Гандлевского: «Стелила спать на раскладушке… а после все-таки дала». У Айзенберга: «Это была, что б ты знал, политика – взять за правило жить нигде…». Когда-то давно в «Юности» Кирилл Ковальджи - во вступлеме к знаковой подборке стихов поэтов-новаторов, среди которых был и Гандлевский, назвал этот стиль «антипоэзией». Но из «испытательного стенда» антипоэзия уже успела перекочевать в энциклопедии. А сами новаторы превратились в «школьных» поэтов, по произведениям которых пишут сочинения студенты литинститута и прочих гуманитарных вузов.
Было время, их стихи от руки переписывали. Но сейчас писать «под них» - открытое и поощряемое (!) толстыми журналами эпигонство. Писать как Гандлевский и Айзенберг? Да я давно говорю, что ими уже «все написано». А ведь именно это и рекомендует Ольга Ермолаева. Что, трудно писать длинной низкоэнергетической строкой? Да нет. Но когда стихи – такая вот заведомо эпигонская работа, гори она огнем. Стихи – это озарение, прозрение, прозревание. А значит, прежде всего, эксперимент. Все поэты и должны быть – разные. У тех же названных кумиров – свои открытия, свои пути. Этим и интересны. К сожалению, мастер-класс «Знамени» свелся не к тому, о чем надо писать, а к тому, как надо писать стихи. Потому что по их большому – толстому! – счету, писать не о чем.
Сразу же – еще до чтения стихов – Ермолаевой был объявлен фаворит. Причем, Борис Панкин с добротными стихами а ля Бродский & Гандлевский был представлен как тот, на кого оставшиеся должны равняться. Одно это сразу же смазало весь мастер-класс. И вправду – зачем он после этого нужен? Ведь именно в ходе выступлений обсуждающихся и оппонентов и должны складываться: общая картина семинара, рейтинг и, будь он неладен, фаворит. Почему именно фаворит? Да потому что меня сразу предупредили: поэтов женского полу Ермолаева крайне редко печатает.
У приведенного в пример «любимчика» - Бориса Панкина – вроде бы все есть: и бубнение-говорение и судьба тяжелая. Последнее – на особом счету: «нет судьбы, нет поэта». Работал и дворником, и сварщиком. Жаль, что не сидел. Грусть и гнусь – есть. А вот основные мотивы-раздражители даже сама Ермолаева определила так: «неразделенная любовь и неудачи в жизни». То есть, по сути, стихи – женские. Только пишет «поэтесса» нескончаемой, вялотекущей, бубнящей о чем-то своем строкой. Да заливает горе свое – горькой. Цитирую на память: «Портвейн, пиво, водка, ликёр…» - упаковывайте спиртное в длинную строку, пока не надоест. А закончить нужно непременно рифмой: «я и сантехник и полотёр». А то судьбы не будет. А это значит, для «Знамени» не гож. Оппонентов, пожелавших обсудить предложенную подборку, зав. отделом поэзии грубо оборвала. А взамен предложила… комплиментарную схему, пожелав своему фавориту хоть иногда «улыбаться». Слишком уж тяжела ноша наигранного подложного «диссидентства»!
Кто еще был отмечен? Некто Власов – его подборку а ля Гандлевский уже печатали в «Знамени» с предисловием самого Гандлевского. (Вам еще не надоел этот памятник, который все и за всех написал?) Добротные стихи, но ничего не запомнилось. Наверное потому, что под этот знакомый (несколько десятилетий знакомый!) гул уже можно писать что угодно и как угодно. Как угодно и пишут. По выражению ведущей мастер-класса, обсуждавшиеся авторы часто пишут «одной левой ногой, не сильно утруждаясь». Вместо обсуждения стихов того же Власова зав. отделом поэзии была озвучена очередная «пожелайка». «Желаю тебе, сказала Ермолаева, - большей экономичности и выверенности – чтобы было все как у Гандлевского!»
Что же «толстый журнал» пожелал остальным участникам и неучастникам семинара? Набор противоречий: «думать только о стихах, бросить телевизор, но обязательно использовать принципы кино и 25 кадра». Учитывая «вялотекучесть» рекомендуемой поэтики, я бы сказала не 25 кадр, а 25 километр! А у тех же представительниц женского полу – к примеру, у Галины Рымбу в ее верлибрических мистериях – гораздо больше было заявлено ощутимых образов, открытий и смыслов, чем у хваленого фаворита. На всех и хватило бы этих самых (знать, мэтру модное словечко понравилось!) 25-х кадров. Действительно, зачем гнать километрами бессмысленную длинную строку с проходными рифмами? Лучше уж тогда по-честному писать верлибры и совершать при этом открытия за открытиями.
Похоже, «Знамя» со своей искусственно завышенной планкой так и осталось глубоко партийным, идейным изданием. Только сегодняшние реалии заставили его перекраситься – изменить курс с точностью до наоборот. От строителей социализма до строителей диссидизма. Правда, зачем и кому этот сейчас этот диссидизм нужен – никто не знает. Если все и так разрешено, то зачем против кого-то бороться, от кого-то прятаться? Да затем, чтобы планка – знамя все-таки! – оставалась на той же высоте. «Даже для своих планку не опущу» - похвалилась на мастер-классе Ольга Ермолаева. О ней так и говорят: «Ничего себе печатает». И «неформат» не пройдет, и чужие тоже не пройдут. В общем, мое «Знамя» меня бережет. Но если планировался такой междусобойчик Ермолаевой & Ko, то зачем объявлять его открытым мастер-классом?
Первый семинарский блин оказался не просто халтурой. Все проходило как на запланированном съезде партии. Берите пример с Бориса Панкина: «Досчитай до ста… – жизнь омерзительна и проста». Команда на «Знамя» - р-равняйсь! Кто не дотягивает – по километражу строк и, вероятно, по количеству рекламируемого в строфах спиртного! – подтянуться. А что делать остальным - тем, кого даже не допустили до чтения? А им отводилась важная роль безмолвных слушателей. Иногда, правда, Ермолаева разрешала и из зала выборочно что-нибудь кому-нибудь «пожелать» В предложенном же ключе.
Безусловно, обсуждение на одном семинаре 29-ти заявленных поэтов - невозможно. Но ведь выбор Ермолаевой был сделан заранее: она сразу дала понять, что обсуждение проходит согласно «утвержденному» рейтингу! Но тогда почему бы честно не вывесить на сайте список из девяти-десяти человек, допущенных к обсуждению на мастер-классе? А еще лучше – резюме самой Ермолаевой – с указанием одного только фаворита. Но уж так хотелось придать конкурсу имени себя видимость открытого семинара. Вот для такого чудесного действа и нужно было «поэтическое мясо» - массовка из безучастных зрителей.
Что сделали бы недопущенные к обсуждению поэты? Конечно, преспокойно ушли бы в другие клубы. А не дожидались бы понапрасну своей очереди. Если подобная экзекуция «неформатных» - по мнению Ермолаевой – авторов действительно была спланирована, то такие литературные мастер-классы могут принести только вред, а не пользу. Семинары, как и печатные страницы толстых журналов не должны служить личным целям какого-то зав. отделом поэзии. Идут не на Ермолаеву, а на «Знамя». Причем не с целью «попасть в десятку и умереть», а с надеждой напечатать там свои произведения.
Раз уж заявил себя ведущим открытого мастер-класса, будь им. Но если отдел поэзии в «толстяке» все-таки стал частной лавочкой для одного редактора (это ж надо столько лет проработать на одном месте – и Ленина видеть и диссидентов печатать!), то с такой халтурой все равно лучше дома (то есть – в журнале) сидеть. Вызывайте уж к себе в «толстяк» для подобного (о)смотра, стройте по росту (километражу строк) и кладите в свое прокрустово ложе – заставляйте авторов подтягиваться до нужного стандарта. Не ходите уж в народ с псевдодемократическими лозунгами. Не чешите всех, как раньше, под одну гребенку. Или оперативная память уже настолько стала мала, что не в состоянии вместить в себя хотя бы несколько различных тропов. А также фамилий кумиров, отличных от… (читай выше – сейчас стошнит).

Татьяна Зоммер

КЛИМОПИСЬ:
СМЕРТЬ И ВОСКРЕШЕНИЕ КЛИМО-ПИСЬМА

Владимир Климов. Авангранды. - М.: Бизнес-пресс, 2009, 144 с.

Если попытаться подобрать эпитет к климо-письму, то, скорее, получится так: сумбурный, тягучий, емкий, текучий. Дважды в одного Климова не войдешь. Климова только климом вышибить можно…

ПЕРМАНЕНТНЫЙ АКЦИОНИСТ
Только что вышедший сборник эссе о людях искусства можно сравнить с сеансом одновременной игры в шахматы. При этом доски – персонажи Климова. А черные и белые фигуры – он сам. Поэтому независимо от реальных – поэтов, композиторов и художников – результат всегда один и тот же. Для Климова. То есть выигрышный. А все остальное так: нет поэзии – своей добавит, нет живописи (буквально цвета) – и графику расцветит. Надо будет – и «Петрушку» Прокофьева станцует за персонажа. Да так, что заставит читателя признать – и этот человек в мире искусства существует. По крайней мере, имеет право на существование.
Не зря Климова обвиняют в том, что он всеяден в искусстве – потребляет и самое изысканное, и самое непотребное. А потом сразу выдает на гора. И при этом, совсем как Ксанф у Эзопа, любопытно оглядывается: что же на этот раз «вы-родили» его мозги – стих, рассказик, эссе или сценическую феерию? Ведь современному творческому человеку свойственно считать любое свое отправление актом искусства. Этакий перманентный задорный акционизм. Климов мелькает как «быстрые сны» одного из персонажей фильма Джармуша «Кофе и сигареты». Это сколько ж кофе (с коньяком, конечно!) нужно выпить, чтобы один Климов так быстро сменял другого. И хороводился, и плясал, и балетничал, и оперничал со всеми своими множителями и много-жителями на страницах книги!
Маленький, но атомный – сверхэнергетически насыщенный человек. Думаешь, взял в руку – понял, осознал, опознал. А он шасть сквозь пальцы – и уплыл как невиданное чудовище мутантно-коллажное в неизвестном даже ему самому направлении. Что ни ход, то – луноход! Скажем, искусство еще и не вышло из пункта А в пункт Б или уже дошло до последнего пункта (буквально, точки). А он – Сизиф! – нагружает точку как тачку тяжелыми эпитетами-словесами, везет в гору, а потом сбрасывает читателю на голову. Грузит, в общем, по полной программе. Это чтоб порожними не ходили. Читайте, читайте.
Каждый тусовочный персонаж – заложник им же созданного памятника-образа. Так и ходят годами на поэтические вечера – кто в строительной каске, кто в робе, кто в нелепой кожаной шляпе. А Климову и создавать ничего не надо. Вот природа-мама: лоб Сократа, внешность Эзопа, потребности в быте – Диогена. Узнаваем и четко прописан в сколько-нибудь значимых литературных кругах. Так что смело можно косить под самого Климова – что-нибудь эдакое да «отклимачить» на вечере. Читают, к примеру, со сцены титулованные бонзы длиннющие стихи-поэмы. А какая-нибудь фитюлька у Климова в зале родится, и он ее тут же без зазрения совести прочтет. Так с поэтического вечера с его единственной «картинкой» и уйдешь, задумавшись глЫбоко.
Востребованные писатели сейчас закрыты как редакции газет после терактов. Хочешь познакомиться поближе, а у бонзы – табличка как у Милна в «Винни-Пухе»: «Посторонним В.». Хочешь в кружок тесный протиснуться к собратьям по перу. А там – ты да я да мы с тобой. Прям, по-чеховски – «Мы-с-Ванечкой». И только Климов – как сквозной ветер – катается по всем салонам. Поэтому и в газетах проходной балл – сам Климов. Пусть не творчество персонажа, но хотя бы климовская статья о нем – точно достойна публикации. А раз все климовское печатают, значит, его «неформат» уже давно и прочно превратился в «формат».

КЛИМОПИСЬ
Статьи короткие, а читаются как самые длинные. И дело не только в природной изобретательности ума. А в вынужденной приспособляемости критическо-художественой мысли к печатной верстке. Ведь зачастую бескупюрный черновик автора значительно превышает «заданный» объем. Вот и этажит и множит эпитеты Климов. Это вам не вертикали власти строить. Это небоскребы из метафор возводить. Слово можно написать слева направо, справа налево (криптографическое зеркальное письмо). А пробовали писать по вертикали? Тогда каждое слово – кроссворд. Или матрица. Вот и получается матричное, емкое до шифра – письмо. А все потому, что так много всего хочется выплеснуть в мелкую газетную форму.
Череда навороченных, идущих через запятую образов – тавтологична и самоуничтожима. Смерть и воскрешение письма одновременно. Письмо у Климова – вербальный бумеранг: всегда в никуда и всегда возвращается. Жонглирует словами, потом подкидывает их в пространство и ждет, когда вселенским эхом свалятся на голову. А людям лестно – вроде бы о них написано. Его меняющий персонаж взгляд – акт искусства. Один взгляд – одно эссе. В следующем он непременно разобьет то, что сам сложил по образу и подобию… Его статьи об одном и том же похожи на стиль «do breik» - технику многократного разбивания вазы, скрепленной изнутри латексом. Каждый раз ваза – художественно! – вдрызг разбивается по-разному. Но не разлетается на мелкие кусочки, а становится еще интереснее. Поэтому читать эссе Климова лучше в контексте себе подобных.
После прочтения двух-трех статей вербальные метаморфозы становятся закономерны. И уже спокойно воспринимаешь над- и под-строительную речь, автоматически вычисляя «матку» его пчелино-словесной матрицы. Логично: на смену «смерти письма» Жака Деррида приходит «возрождение климо-письма» Владимира Климова. То есть смерть письма вербального знаменует рождение письма вербально-визуального – с его вздыбленными этажными образами. Климовские метаморфические слова-уродцы – и есть визуализированная мысль, записанная вербально. Череда образов – вот что мы видим при прочтении климо-письма. Визуальные образы древнее вербальных выражений. И действеннее – не зря же они используются как 25 кадр в суперсовременных техниках НЛП. В климо-письме – и синкретика изначальной природы мысли, позволяющей с помощью образов общаться со всем живым миром, и полет в космос – одновременно.
Кстати, климопись – хороший способ избавиться от идиосинкразии, затертости слов до неузнаваемости. Поэтому климовское выду-придумывание языка с его новыми текучими формами можно использовать в качестве литературного тренинга. Сам Климов без постоянных слово-превращений и слово-верчений уже обойтись не может, так как окончательно перепрограммировал себя на вербально-визуальный язык. Можно, конечно, Володе предложить сделать «Словарь Климова», но и это – бесполезно. Потому что главное для него – непрерывный процесс словотворчества.

ПОСТМОДЕРНИСТСКИЕ О(Т)ПЕЧАТКИ
Климовская книжка как минимум дважды вторична, т. е. постмодернична. Люди искусства усердно творят о себе миф, а Климов еще и искусно-искусственно о них пишет. Ощущение суперсовременности добавляет и сочная глянцевая обложка. Жаль только, что в таких красивых изданиях и встречается множество опечаток. Эх, мало спонсора найти, надо бы еще и на корректора раскошелиться. Или хотя бы кого-то из друзей сагитировать на дружескую читку-чистку.
К счастью, Климов и его персонажи к ошибкам относятся снисходительно, трактуя о(т)печатки как тот же постмодернистский прием – самопроизвольное словотворчество. Открываю статью о скульпторе Григории Потоцком, а он там уже – Георгий. Опечатка? Да нет – знак свыше. Не иначе Климов оказался пророком: предвидел появление новехонькой скульптуры Святого Георгия – тоже постмодернистского толка, разумеется. Открытия скульптуры еще не было, так что выдаю страшную тайну. У Георгия (!) Потоцкого, взгромоздившегося на побежденного змия, вместо копья будет… цветочек! А сам скульптор теперь не возражает, если его станут величать Георгием. С легкой руки Климова, конечно.
Ну а остальных персонажей можно звать так: художника-концептуалиста Игоря Снегура – мэр стульного града (какой у вас стул в литературе – жидкий или как?), держательницу салона «Классики XXI века» Елену Пахомову – артистичная маэстра, поэта-философа Константина Кедрова – не больше чем поэт (ибо больше чем поэт – ничего нет), метаметафориста Александра Еременко – король Ерема-бард, прозаика/поэта Светлану Василенко – подтекстный айсберг, а газету «НГ Ex-libris» - альманашье газетных полей.

ПРОСЬБА!!!

Если у кого-то есть фото с поэтического мастер-класса О. Ермолаевой (журнал "Знамя") от 2 ноября - киньте ссылку или пришлите по e-mail: tzommer-1@yandex.ru
Очень нужно для статьи!

tatazommer

Татьяна Зоммер

КЛИМОВ и КоЛЛАЙДЕР

В литературном клубе Классики XXI века прошла презентация книги Владимира Климова «Авангранды» («Бизнес-Пресс»), представляющую собой сборник эссе о людях искусства.
Званные на вечер персонажи пришли не все. Понятно, если некоторых уже нет в живых - Генриха Сапгира, Руслана Элинина. Но вот почему остальные прислали вместо себя кто «бесенка», а кто жену-соратницу – остается загадкой. А поскольку хозяйка «Классиков» - «маэстра Пахомова», которой посвящена одна из глав книжки «Соло на Салоне», - тоже самоустранилась и пила кофе в буфете с еще одним салоно-держателем, вечер пришлось вести самому автору.
Желающих выступить и себя показать собралось великое множество, и обычная для Климова веселая «климханальная» карусель – с песнями и плясками – понеслась. Такого по-настоящему открытого человека в литературной тусовке больше нет. Привечает графоманов, не боится новичков. А ведь на тех и других необходимо тратить силы, эмоции и время, что намного дороже денег. Потому как не просто общается, но тут же помогает творческим советом и поселяет в собственную благодатную среду обитания - «Салон Всех Муз». Ведь именно там бьет мощным фонтаном его энергетический источник, а все остальные энергетические потоки нужны лишь для создания эффекта турбулентности. В общем, на этот вечер салон «Классики» и оккупировали климовские «Музы». А это вам – не просто инкубатор для донашивания недоношенных и реанимация для низвергнутых и/или тотально обделенных, а коллайдер для сверхскоростного вы-рождения творческих личностей!
На ум приходят слова Горького о Толстом: «Широк человек – надо бы сузить!». Пришедшая строго под занавес продвинутая поэтесса Умка (о которой ни строчки в книжке!) его и сузила – до поэзии. Поставила жирную точку в творившемся, говоря словами автора книжки, «скоморошестве без излишнего рококошества». С размахом и смаком она принялась читать со сцены собственные матерные стихи. Они-то и отрезвили одуревшую от песен и плясок публику. И коллайдеру иногда требуется передышка.

ОСЕНЬ В АБРАМЦЕВО

Наконец-то побывала этой осенью в Абрамцево. Настоящие "поленовские" и "васнецовские" места.

Правда, пока дошла до красот, чуть не заблудилась в здешнем лесу. Да и станция какая-то дикая оказалась. Без единого указателя или даже намека на расположенный вблизи заповедник.
Хорошо хоть еще одного чела с фотопушкой встретила - решил опробовать здесь новую оптику.
Вместе и постреляли.

ПАМЯТНИК УШЕДШЕЙ ЭПОХЕ СКУЛЬПТОРА ВИТАЛИЯ ЛЕВИНА

Реставрация памятников - всегда вещь сомнительная. Затянувшаяся реставрация грозит стать памятником ушедшей эпохе. Наконец-то нашли деньги на реставрацию скульптурной композиции Чуйкова. Знаковое произведение, размещенное на ВДНХ, в сегодняшнем политическом контексте будет читается совсем по-другому. И не только потому что от Чуйкова здесь ничего не осталось (после выставки в Париже сохранился лишь некачественные снимки, по ксерокопиям которых и лепились заново барельефы - скульптором Виталием Левиным и его внуком Дмитрием Левиным). А еще и потому что - дважды памятник. Второе звучание - более современное - выходит на первый план. Теперь это -







Памятник ушедшей советской эпохе. Пионеры с цветами, дружные хлеборобы и шахтеры из 15 республик - сегодня лишь дырка от съеденного временем бублика. Для каждого из нас это разная - метафизическая! - величина. У меня ощущение чего-то светлого и не сбывшегося. Но такого же необходимого, как и сам бублик. Без такой "дырочной проводимости" совершенно невозможна никакая пространственно-временная связь.

На фото: Скульпторы-монументалисты - дед и внук - Виталий и Дмитрий ЛЕВИНЫ создают Памятник ушедшей эпохе.

САМООТДАЧА: РАЗДАЧА РОССИЙСКИХ СЛОНОВ

Вопрос о возможной отдаче нескольких островов Китаю уже муссируется в прессе.
Так вот, страшна даже не сама отдача (самоотдача!) конкретных отстровов Китаю, а возможность создания подобного прецидента. 
Потому как международное право давно почило в бозе как таковое и весь мир идет идет по пути Великобритании - пути создания прецидентов.

То есть созданный прецидент повлечет за собой раздачу прочих российских "слонов" другим желающим!

 

Гомосексуалисты на заслуженную пенсию - в аппартамнты,
а просто гомосапиенсы-бомжи - нет?

Черт, когда вижу каждый день в переходе на "Улице вешних вод" (красивое название!) двух гомосапиенс: с утра они работают - просят милостыню, потом там же, не вставая засыпают), то хочется усыновить всех - и брошенных детей, и бомжей, и бездомных собак.
Очень хочется, чтобы достойный ночлег у нас перестал входить в разряд несбывшейся мечты о собачьей будке (в районе ближайшего рынка несколько бомжей спят так: голова в картонной коробке, а тело - на ящиках из-под фруктов)...

 

Сегодня они "на работе" как обычно. Мои ощущения усугубились только услышанной хорошей новостью о другом "униженном" населении планеты. Ехала в троллейбусе и по радио "Монте-Карло" ведущий эфира умильно вещал, что (черт,прослушала - где) ведется строительство фешенебельной загородной резиденции - с бассейнами, сдвоенными и строенными комнатами, бильярдной, боулингом и т.д. - для геев, вышедших на заслуженный отдых (пенсию!).

 

Черт, ну кто-то когда-то может вложить деньги в строительство "фешенебельных" домов для тех, кто в них действительно нуждается?!
У меня нет этих денег, но я очень хочу заняться строительством такой резеденции для бомжей у нас в России! 
Ведь многие из них - просто вынужденные переселенцы (и не важно - откуда они переселились - да хоть с Луны)! Все они пережили жуткий стресс, последствия которого - глубокий психологический барьер, не дающий возможность вернуться в нормальное общество. Почти все они относятся к трудоспособному населению, поэтому после (достойной - с боулингом и бассейнами!) реабилитации они могли бы обернуться для страны искомой рабочей силой, которую не надо ввозить - она уже здесь. 
И тогда еще до выхода на пенсию пригодятся их руки и мозги! 
А не только задницы, как у уважаемых господ заслуженных геев.

                                                    ***
               1.    Лесной человек, ты двустворчат:

   свирепое и светлое в тебе

   открывается одновременно –

   Ты смеёшься и плачешь,

   лечишь и рубишь деревья.

2. Инфернальное деловое

   присутствие твоих друзей

   говорит об изнаночке

   взаимоотношений с миром.

   Лучшее так не подкрадывается

   под Луной по ночам к подушке.

3. Голодный случайный полет души,

   вынужденная остановка

   в какой-то черной дыре Вселенной,

   и голодное племя

   рогатых аборигенов

   уже обступает тебя

   у костра приготовления

   вечного ужаса смерти.

4. Ты смеёшься и плачешь,

   лечишь и рубишь деревья.

 

 http://metapoetry.narod.ru/poetry/poetjur9.htm

ПРОДОЛЖЕНИЕ ГАМЛЕТА

Запах пластика, нимфомания,
эфемерность мягкой конструкции.
Манекена зеленоватого 
всплывших разных частей деструкция.
Среди лилий белых пластмассовых,
средь кувшинок желтых и восковых 
я искал подобие пластики 
пластика тела линий твоих.
Но лицо твое мягкой конструкции
отвечало грудей деструкции.
И я видел Офелию юную
на могиле ее нетронутой.
Средь кувшинок желтых и восковых,
среди лилий белых пластмассовых
я увидел тебя, Офелия,
и влюбился в лицо зеленое.

 ***

Родина мира —

одна... А

время так до обидного строго,

что дальше некуда.

Все желания незримый кто-то

загоняет в безжалостный

разрез лягушатника.

Разрешённое им, тобой и мной

становится так мало,

что едва умещается на ладони

моего письма,

и так мелко, что моя ручка

не боится утонуть

в описываемых застрахованных

бурях и грозах.

Страдания стираются

с листа маской стараний.

Когда все кончилось: молнии уже нет, а звук грома только-только начинает доходить. Поэтому все только начинает проявляться - проживаться мною заново. И я готова сколько угодно долго испытывать первое совокупление-целование улыбками в непонятно-каком городе. Ты помнишь, как мы улыбались губами и совокуплялись глазами при первых встречах. Мир вместе с городом исчезал. И возникало ощущение вечности – не крыльев: это так банально – за спиной! Ты говорил, что твоем возрасте думы о вечности оборачиваются страхом смерти. И ты нередко испытывал их, позволял страху загнездиться в душе. А здесь: вечность и – свобода. Как странно, но именно таким ты остаешься в моей памяти. Ты боишься быть старым, выглядеть «старообразно», красишь волосы и не приходишь на свидание, пока над тобой не поколдует с краской в руках парикмахер-стилист. Но ведь все гораздо проще: ты влюбляешь в себя улыбкой, ранишь в сердце случайно сказанным меткострельным словом и я – твоя. Вижу тебя, как в заколдованном зеркале: идеальным юношей, шаловливым ребенком – лицеистом-Пушкиным. Ты же не отказываешься видеть в себе именно этот идеал, даже когда к тебе просто обращаются по имени: Сашенька! Где-то за спиной остались кудри, где-то за спиной их носит Пушкин. А как театрально (за спиной, в наспинном кармане – почти законченная «Щука») ты воспламеняешься, показываешь именно пламенность и порывистость не зрелого мастера, а именно – лицеиста. Да, ты можешь, как юный Пушкин у Ираклия Андронникова, дать пинка под зад – воображаемому или нет – обидчику, пусть даже это будет сам император или президент страны. И даже лучше, если президент – ведь в таком случае у тебя устанавливается сакральная (почти каббалистическая) связь с первым лицом: как у Александра Пушкина (I) с Александром II (проверить, какой был царь в ту эпоху! Вот ведь – а Пушкина и без эпохи помним), который любил говорить о поэте «мой Пушкин» и не пущал его за границу, чтобы не лишиться права собственности. Надо бы прочитать в конце концов твою книжку «Пушкин». Тогда ты тоже станешь «моим Пушкиным» и я тебя тоже не отпущу – хотя бы за границу своего сознания. Осознавать себя в твоих руках – это все равно что ощущать себя в космической колыбели: ровное дыхание вечности – и вечное спокойствие… Я засыпаю и в свою очередь вижу тебя в своих руках – маленького и беззащитного. Получается такая бесконечная матрешка – раскладная матрица вечной жизни. И – страх смерти отступает… 

***

Много дел у меня на земле:
смотреть по всем сторонам сразу.
Родить движение и мыслью ходить
как конём, по степи мира.
Кормить глаза свои
всеми чудесами сразу.
Но...
Лишь ком короток.
А время - дом терять.
Слишком рот терпк.
А музыка слуха глуха.
Но...
Движение такта и дальние
прогулки снов...
Перенести тебя и
посадить, как чудесное
дерево терпкое, вне дома.
И...
Смотреть на тебя
снова и снова
без лунных снов, фраз и пауз. 

ПАРАНОИД

Параноид – это такой паровоз, который, раз заведясь (вам самим удалось завезти или кто-то помог), может работать почти как вечный двигатель – до бесконечности: раскачиваясь и двигаясь в любом из увиденных, выхваченных в темноте сознания слепящими фарами внутреннего зрения (а не ваших потухших глаз!) направлений.
Из этого следует, что параноид – вид транспорта, а параноида – его траектория! И этот транспорт успешно используют для создания своих (современных и не очень – со времен Босха) произведений творческие люди: писатели, скульпторы, музыканты, художники. И даже обычные люди – для создания фантомов любви.
То есть параноида – и есть произведение: след, траектория, оставленные в бессознательном состоянии, в бессознательном процессе творчества. Параноида – это «путеводная нить», красная нить процесса, потянув за которую можно вытянуть наружу (обнаружить) любой творческий процесс. Раскрыть секрет работы нашего процессора, заложенного (спроектированного) кем-то и даже, может, если повезет, - обнаружить след создателя оного компьютера – главного Конструктора (пока только нашей) вселенной! Потому что параноида – это и есть свободное творчество нашего компьютера, отпущенного по каким-то причинам на свободу.
Изучая параноиду, держа в руках нить повествования - собственной – истории, мы оказываемся так близки к Создателю, что невольно становится вольно и страшно. От боли сжимаются мышцы и сводит колени, трещат и ломаются зубы. Вот-вот – в немыслимом напряжении – будет постигнут процесс – создания самих себя и – если повезет! – Бога!

Не подозревала, что идея провести ночь в музеях может меня так взбудоражить. Но и вся культурная Москва не спала: она двигалась, колыхалась и шлялась, плавно перетекая из музея в музей. И даже буферы в виде длиннющих очередей никого не испугали.
Правда, в конце чуть не пришло разочарование, когда в 1.40 на Кропоткинской из-под носа ушла последняя электричка, и всех желающих на ней уехать, выгнали из метро. Так что добираться до Сокольников пришлось на такси.
Не рассчитала: наверное, бесплатные музеи - только те, что рядом с домом. Хотя столица могла бы и позаботиться о своем культурном населении: достаточно было продлить время работы метро. Тем более, что все были уверены, что так оно и есть...

 Графика Татьяны Зоммер: "ОЛЬХА"

Пытаться заснуть

 

Пытаясь заснуть, вспоминаю странный призыв Канта ко сну – вызов-медитацию по имени Цицерон. Канту удавалось повторить это имя всего лишь несколько раз, и он засыпал. Ци-це-рон! Ци-це-рон! Ух-ты, какой большой. Я задираю вверх голову, чтобы забраться взглядом на глубокую, как антиколодец стелу, увенчанную чьей-то, явно римской, головой в лаврах. 
Пока забираюсь – уже по его лицу (черт, как это непочтительно к римскому оратору!) – почти молниеносно успеваю подумать о том, как Ницше, пребывая в горной швейцарской деревушке, “выговаривал” людям: “Когда вы пытаетесь подняться, вы смотрите снизу вверх. А я смотрю сверху вниз, ибо я поднялся”. Надо бы уточнить фразу, но смысл-то точный. В это время я уже забралась на макушку Цицерона и смотрю вниз с этой здоровенной стелы, с этого александирийского столпа (уточнить, был ли столп в ходу во время Цицерона), и Пушкин, который тоже (почему тоже – тоже, что и я или кто-то еще? И если я здесь, то кто там, где я?) писал про александрийский столп, находится гораздо ниже: я вижу только две концентрических окружности его шляпы и кусочек закинутой через плечо наподобие мантии крылатки. 
А рядом – неисчислимое множество прочитанных и непрочитанных – философов, писателей, психоаналитиков… Что сделал Ницше, когда он “поднялся” взглядом на горные вершины, как я на Цицерона? Плюнул вниз, как советует Жванецкий? – хотя откуда Жванецкому-то знать, как там наверху, или, наверное, тоже понял как “поднимался” Ницше, пока тот окончательно не сошел с ума и не стал поедать собственные фекалии, при этом, возможно, думая, что это мумие – кал горных зайчишек, или одно из его многочисленных – из чемоданчика, который он постоянно возил за собой, – лекарств, которые он приучил себя поедать ежедневно по утрам, чтобы избавится от жестоких последствий застарелого сифилиса. Вероятно, отсюда и его “Утренняя моча”, простите “Утренняя заря”. Надо бы посмотреть, где и когда он ее написал, а то, может, и не в горах, и не верхом взглядом (верхоглядом) на одной из горных вершин – наверное все их засидел взглядом в окрестностях деревушки, как засиживают мухи самое возвышенное и сладкое.
Хотя он ведь Ницше никогда не писал вещи целиком: все книги составлены по одной технологии (которую повторила его сметливая сестра в угоду Гитлеру) из обрывков фраз. Так что же я – вернемся к нашим баранам, вернее, римскому оратору – сплю или продолжаю нести ахинею на (в) его голове. Уж и не знаю где я. Сейчас проверим: Ци-це-рон! Странно, почему-то откликается богиня Цицера (посмотреть – чего богиня-то, но явно римская, не греческая же – не тебя звали, хотя по звукам и рядом – звукорядом); одноклассник Цицорин, которого мы, еще несмышленые придурки во втором классе звали “Цыц-нога” из-за подвернутой полиэмилитом ноги и который гонялся за нами с костылем и в конце-концов научился так быстро бегать, что однажды поймал меня – почему именно меня, ведь я его почти не дразнила? – и от души накостылял, и которого за его начитанность, выдающиеся лобные кости и фамилию на букву “Ц” все стали звать уже не Цыц-нога, а Цицерон, из-за чего, быть может, он и выучился потом именно на юриста; остров Цитера, который находился в саду у Георгия Иванова и на который он вечно отплывал “в синеватом сиянье Ватто” (пейзаж Ватто висел в родовом особняке на стене – все в той же “прошлой” жизни, до революции) и не мог отплыть, даже будучи во Франции, где он принципиально, на глазах у всех заворачивал кусочек торта с какого-нибудь вечера для Одинцовой (“Это, мол, моей “Царапинке”), а затем выбрасывал его – тоже принципиально на глазах у всех, дойдя до ближайшей урны, пока наконец не отплыл окончательно – в богодельне (уточнить, во Франции это то же, что и дом для престарелых? – потому что он умер-то в доме для престарелых, а богодельня – это уж моя отсебятина) под Парижем. 
Хорошая идея почитать (интересно, где я это буду делать – уже во сне или еще перед сном?) Георгия Иванова на голове Цицерона – должно быть, расслабляет невероятно (будет двойная, нет, тройная медитация Цицерон-Цитера-Иванов), к тому же мой лучший друг (а рука так и выписывает – во сне-то – другие кренделя: лю…, лючший друг, что ли?), мой любимый друг поэт Сережка Лешаков лечился Ивановым от шизофрении – он помогал ему так расслабиться, что тот уже не понимал, где стихи Иванова, а где его, из-за чего, видимо, выздоровев написал пару полуцентонов-полукомпиляций по стихам Иванова, которые теперь считают лучшими (лючшими) стихами Лешакова: вот-вот - добрались до сути (доплыли до середины, как сказал бы Лао-цзы, престарелый учитель), поскольку среди компиляций и “Отплываем на остров Цитеру…….

Отплы…

***
Человек человеку

наркотик.

Поймёшь, когда хватанёшь

смертельную дозу любви.

Укрыться стенами другого города

бессмысленно,

занавеситься больничными

палатами - не поможет.

Проникающее

человеческое общение

двух влюблённых

настигает

посредством магической нити

звезды мысли.

Человек человеку

наркотик.

И ты получаешь его,

даже если не получаешь.

И всходит свет там,

где для других

начинается тьма.

Его рядом нет,

но ты говоришь с ним

в своей крови.

 Графика Татьяны Зоммер: "Дерево"